Радость даром

О ФРАНЦЕ, ИЗЫСКАННОМ КОТЕ
Когда Франц еще был маленьким и его никак не звали, он был светло-бежевым котом с белыми полосками и рыжинкой, в белых непарных носках и гольфах. Он ходил между колес припаркованных к тротуару машин и время от времени пищал. Хвост у Франца, которого в ту пору еще так не звали, был маленький, а нос розовый, и дело было в ноябре.
Сперва Францова врожденная изысканность была не очень заметна. Он, в общем, вел себя как обычный котенок, как бы Францу не хотелось признавать, что он когда бы то ни было мог быть котенком, притом самым обычным. Он играл, и бегал, и умывался, и прятался во всех укромных уголках дома, и писял на кровать.
Но со временем, когда Франц уже давно назывался Францем и хвост его значительно подрос, мы заметили все неоспоримые признаки древнейшего родового благородства, которые отпечатывались не только в каждой усинке Франца, но и в его походке, мимике и в особой способности к долгому, изящному вылизыванию всего себя до последнего волоска на задней левой лапе.
Это очень непростой кот. Он долго и тщательно обнюхивает еду, и в большинсте случаев невооруженным глазом заметно, что он притрагивается к ней только из чувства благородного долга. Со временем, когда в доме поселилось несколько котов, эта голубокровная его привычка часто отнимала у него обнюхиваемый лакомый кусочек. Но Франц всегда вел себя достойно, и ни разу не позволил себе быть втянутым в такую унизительную борьбу, как борьба за пищу.
Да и вообще, Франц не очень боевитый кот. Какой поступью он уходит от озадаченных драчунов, нельзя описать словами. Каждый тонкий, продуманный до мелочей шаг его лапы говорит зарвавшимся бретерам, что есть коты, которые всегда выше не только остальных котов, но и всех земных существ вместе взятых. И нельзя устоять на месте от этой так четко невысказанной истины.
Или возьмем, к примеру, Францев день. Он никогда не начинается с непозволительных для трехлетнего умудренного жизнью кота нелепых потасовок или бессмысленного гоняния из комнаты в комнату. День Франца начинается из коробки, наполненной пластиковыми пакетами. Он неспешно обходит комнаты дома и только потом, предварительно неспешно подкрепившись, он может позволить себе то, что некоторые несмышленыши называют нелепыми потасовками или бессмысленным гонянием из комнаты в комнату. Но даже в моменты, когда, будь он другим котом, он бы выглядел смешно — на спине, с разбросанными лапами, открытым ртом и кусающими свою же дочь зубами — он не смешон. Он, может быть, потешен, забавен — он позволил себе ослабить бабочку — но в каждом его движении, неопытному глазу показавшемуся бы уморительным, да настолько, что человек громко смеялся бы и может быть даже, хлопал бы себя по бокам, — в каждом этом движении столько утонченности, что любой хохотун уязвленно замолкает.
Также Франц изумительно поет. Я полагаю, ему не совсем понятно и приятно, когда его для этого берут за передние лапы и он стоит перед всем миром, показывая свою бежевую грудь колесом в недлинной приятно жестковатой шерсти, но он терпит неудобства. Ведь мир тоже аплодирует ему стоя. Обычно Франц исполняет «Лаванду, горную лаванду, наших дней с тобой» с вариациями. Дивно выходит у него также «А я сяду в кабриолет». Эта песня несомненно была написана исключительно ради Франца. И огромное количество лавров собирает песня «Полетели сквозь окна, занавешенные дождем! Чтобы ты не промокла, я буду твоим плащом! Полетели сквозь стрелы, под обстрелом и под дождем! — чтобы ты не сгорела, я буду твоим борщом».
У Франца длинные усы. Во время исполнения они страстно топорщатся, а расставленные в стороны передние лапы как бы призывают слушателя окунуться в его невозможный талант и почувствовать, что мало в этой жизни действительно настоящих вещей, таких, как его гений.
Не так давно Франц утруждал себя беспрерывными гоняниями за нашей кошкой, что заметно утомляло его организм. К тому же, количество новых котят стало слишком велико и появилось само слово «новые» в данном контексте. Мы приняли очень непростое и спорное решение помочь Францу. Он лишился своей гордости за один недолгий день, но его врожденная гордость осталась с ним, и теперь Франц свободен от таких условностей, как слишком изнуряющие ритуалы пола. После операции, откуда кот вернулся с фиолетовыми ногами, но закаленный духом, он посвятил себя творчеству. Фигурные зигзаги через пол, диван, кресло, стол озадачили бы самого даровитого художника с самым лучшим перспективным виденьем. Но эти и без того очевидные, не требующие слов восхищения заслуги, приобретают еще более невероятный формат. Истинного творца видим мы, видя не Франца, но комету, которая мечется из комнаты в комнату в творческом порыве и с задранным хвостом. Но не будем…
Франц очень скромен. Его скромность порой так велика, что он крадет еду только тогда, когда никто не видит, в то время, когда для другого кота показной вызов хозяину — наипервейшее дело. Франца очень непросто заставить урчать, ведь его настроение и постоянные думы, которые гложут его, не дают ему расслабиться до конца. Так же и с мышью на резинке. Эта мышь в проеме двери объедена до пластмассовой основы его детьми, но он сам лишь изредка прикасался к ней своим чуть уставшим когтем.
Было дело, Франц потолстел зимой. Он заметно меньше бегал и реже обычного задирал хвост трубой. Но любая женщина-кот, видя его одухотворенное, но несколько усталое лицо из открытой форточки, бывало, замирала внизу от взгляда роковых желто-зеленых глаз.
Вообще, с женщинами дела у Франца обстоят…обстоят. Он почти по всем параметрам настоящий мужчина-кот. Ведь у него есть дом — и он весь его, до последней полуплитки тайника под ванной, о котором никто не догадывается. Возможность посадить дерево, мне кажется, Францем даже не рассматривается. А 11 котят за его шерстяной спиной — это мягкий, неяркий намек на благородно завершенный образ.
К этому портрету можно добавлять бесчисленное множество штрихов — о том, как Франц зевает во весь рот, подвернув язык, о его бежевых точечках под каждым усом, о заросших шерстью ушах, о том, как он графичен и скульптурен. О духовном — безошибочном умении прыгать на самые дружеские колени, даже когда хозяин еще не хочет и не знает о своем страстном желании, чтоб Франц прыгнул; о том, как он умеет, если есть настроение, приходить и усаживатся на больное место, о том, как превосходство, смутное, лечебное превосходство над нами в его глазах меняет нас — ничего не смысляших людей, — которые даже не разбираются, как обращаться с женщинами и почему так важно кусать их за загривок.

Все это Франц. Он бесконечен, как вечность, он мудр, как царь Соломон, он аристократичен больше, чем самый аристократичный человек в истории. Человек или кот, не важно. И мы всегда, когда он кусается за руки и бегает с воем по дому, помним, чем мы ему обязаны. Наши сердца бьются в унисон, когда на кухне гремит опрокинутая железная крышка или в стотысячный раз падает на пол кухонная бамбуковая скатерть на Францевом крутом жизненном вираже.